Глава 5. Навалилось

13 апреля 2022 года, среда.

«Ужасный день».

На фотографии я стою под дождем, за моей спиной ограждение, дальше мокрый асфальт и пар. В кадре всё выглядит почти эффектно. Очень неудачное слово для того, как я себя чувствовала.

Это и вправду был ужасный день. Мне важно сначала сказать именно это, иначе дальше получится, что я пришла домой и без всякой причины начала ссору. Причина была. Несколько причин. Я промокла, замерзла, устала, была голодная. И могла рассчитывать, что дома меня встретят иначе.

Расскажу, как помню этот день. Я потом еще долго возвращалась к нему, если нужно было объяснить, почему мы не справились.

Апрель был холодный. Утром я выбирала между теплой курткой и той, в которой удобнее стоять перед камерой. Взяла вторую. Мы ехали на работу вместе, Саша сказал, что вечером обещают дождь. Ответила, что знаю. Потом весь день злилась на погоду, словно предупреждение должно было помочь без моего участия.

К тому времени работа изменилась. Или изменилось мое отношение к ней. Сложно отделить одно от другого, когда каждый неприятный выезд подтверждает то, что уже решила.

Данил Викторович стал разговаривать суше. Раньше мог подойти, спросить, как продвигается материал, посмотреть на экран, сделать замечание почти мимоходом. Теперь звал в кабинет или присылал короткое сообщение. Всё по делу. Именно это меня и задело.

Хорошие темы были не только у меня. Я понимала. Но почему-то на меня чаще попадали замены и выезды, где нужно быстро оказаться на месте, не задавая много вопросов. Стоило кому-нибудь заболеть или задержаться — искали меня. Я же всегда успевала. Сама приучила.

Данил Викторович узнал, что мы с Сашей вместе. Никто не объявлял об этом, просто перестали скрывать. В какой-то момент у начальника на столе лежал телефон: на экране была семейная фотография, кажется, с детьми. Я до того знала, что он женат, но почти не думала о его жизни за пределами редакции. В тот день почему-то подумала.

Можно выстроить красивое объяснение: я стала несвободной, и ко мне потеряли интерес. Несколько деталей в него укладываются. Другие не очень. Начальник и раньше отправлял людей на скучную работу, и мои задания действительно нужно было делать. Я не знаю, что он думал. Знаю, что перестала получать ту долю внимания, к которой привыкла.

После обеда пришло сообщение об аварии. Прорвало трубу горячего водоснабжения, большой участок перекрыли. Нужно было снять происходящее, взять комментарий, подготовить материал к выпуску. Я собиралась заканчивать другой сюжет. Его отложили.

На месте пришлось ждать. Представитель службы сначала не приехал, потом приехал, но оказался не тем человеком, который может объяснить сроки ремонта. Дождь шел мелкий и упорный. На микрофон надели защиту, оператор берег технику, а я берегла лист с вопросами. Себя как-то не получалось.

Вода внизу была горячей, воздух вокруг холодный. От пара лицо становилось влажным, потом дождь добирался до воротника. Люди обходили ограждение, сердились, спрашивали, надолго ли. Я задавала тот же вопрос человеку, который не хотел отвечать. Всё казалось одной длинной, вязкой задержкой.

Можно было отойти в машину, но каждый раз появлялось что-то, ради чего стоило еще немного постоять. Вот приехал нужный сотрудник. Вот вывели технику. Вот оператор хочет общий план со мной. Я терпела и думала о том, как приятно будет снять мокрую одежду.

Вернулись поздно. Нужно было просмотреть запись, уточнить сведения, начитать текст. Обещанный короткий материал тоже требовал времени. Я открыла монтажный проект и сразу увидела, что в одном комментарии звук хуже, чем хотелось. Пришлось разбирать по кускам, искать замену.

Саша подошел перед концом рабочего дня. Спросил, долго ли еще. Я сказала, что долго. Очень долго, можно не ждать.

Он уточнил, сможет ли потом забрать. Ответила, что пока не знаю, когда освобожусь. Пусть едет. Он поехал.

Я не просила ждать. Но мне всё равно стало обидно, когда поняла, что он действительно уехал. В моем представлении человек, которому не всё равно, должен был услышать за словами «не жди» какие-то другие слова. Я не произносила их, потому что была слишком уставшая для объяснений. От него ждала, что объяснения не понадобятся.

Марина задержалась ненадолго. Проходя мимо, спросила, работаю ли еще. Я посмотрела на монитор: очевидно же, что работаю. Но ответила нормально. Наверное.

Она сказала, что неприятно, когда всё наваливается сразу. Спросила, не замерзла ли. Я почти обрадовалась этому вопросу: кто-то хотя бы заметил, что день был не просто длинный. Рассказала про дождь и про то, сколько ждала комментария. Марина слушала, прислонившись к столу.

На прощание сказала: «Крепись». Слово помню отчетливо. В нем можно услышать поддержку, а можно удовольствие от того, что плохо не тебе. Я потом слышала второе. Тогда просто кивнула и снова открыла запись.

Теперь, вспоминая этот разговор, я представляю улыбку на лице Марины. Не помню, была ли она там на самом деле.

Материал ушел. Я проверила, всё ли на месте, собрала сумку. В редакции почти никого не осталось. Почему-то было особенно жалко своих мокрых вещей: весь день терпела ради работы, а теперь всё сделано, и ни работа, ни кто-нибудь другой не собираются меня согревать.

Телефон лежал рядом, я несколько раз брала его в руки. Можно было позвонить Саше. Я не позвонила. Если он уже дома, зачем снова дергать? Так я это объяснила себе. И одновременно обижалась, что он не дергает меня сам.

Добиралась общественным транспортом. По дороге от остановки дождь стал сильнее. В подъезде смотрела на собственное отражение в темном стекле: волосы прилипли, лицо серое, куртка мокрая. Очень хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, как мне плохо, и не заставлял говорить.

Дома Саша сидел за компьютером.

Вот этот кадр застрял крепче остальных. Не то, как он повернулся. Не то, как снял наушники и встал. Именно сидел за компьютером. В тепле, сухой, после нормального дня. Пока я торчала под дождем и возвращалась одна.

Он подошел, спросил, что случилось. Я сказала, что всё видно. Он взял у меня сумку, хотел помочь снять куртку. Я дернула плечом и сняла сама. Пришлось наклониться к обуви, пальцы плохо слушались. Меня раздражало даже то, что он стоит рядом, а не делает что-нибудь очевидно нужное.

— Налей мне чаю, не видишь, я вся промокла!

Так я сказала. Не попросила, не объяснила, что очень замерзла. Выпалила, когда он уже собирался идти на кухню. Или только повернулся туда. Последовательность путается, и почему-то во всех моих прежних версиях он сначала стоял достаточно долго, чтобы заслужить эту реплику.

Он налил чай. Сказал, что надо переодеться, иначе буду мерзнуть дальше. Мне послышалось указание. Теперь даже дома рассказывают, что мне делать. Я ушла в ванную, закрыла дверь сильнее, чем требовалось.

Потом сидела на кухне в сухом, держала горячую кружку обеими руками. На плите была еда, которую он приготовил или разогрел. Уже не помню. Он хотел поставить передо мной тарелку, я ответила, что не хочу.

Хотела. Только принять тарелку означало как будто согласиться, что он помогает, а я уже злилась не из-за чая. Мне нужно было объяснить ему, насколько он не прав. И чтобы не отговорился мелкой бытовой заботой.

Мы разговаривали. Я больше. Про его компьютер, про то, как всё достается мне, про то, что приходится всегда думать за двоих. Он говорил, что я сама отпустила его домой. Это было правдой, но мне казалось, что правду он использует против меня. Как может цепляться к словам, когда видит мое состояние?

Он спросил, почему не позвонила. Ответила, что не обязана просить о каждой мелочи. Он замолчал. Молчание тоже показалось равнодушием.

Я легла раньше него. Не спала, лежала лицом к стене. Слышала, как он ходит по кухне, открывает воду, убирает посуду. Потом свет под дверью погас. Когда лег рядом, я подвинулась к краю.

Мне было очень жалко себя. Я старалась, работала, строила нашу жизнь, а в самый тяжелый день оказалась не нужна. Именно такими словами я тогда думала.

Фотографию разместила в тот же вечер, еще сидя на кухне. Хотела пожаловаться, но не прямо. Подписала: «Ужасный день». Люди написали, что я молодец, что всё пройдет, что нужно отдыхать. Мне стало немного легче.

На снимке виден дождь. Саши на нем нет. Я потом всякий раз вспоминала этот вечер, когда нужно было объяснить, чего мне не хватало рядом с ним.

Удаляю запись. Всё еще помню, как не могла расстегнуть мокрую куртку.