Глава 1. Утро в клетке

Мира проснулась до того, как закричала. Так было почти всегда: тело успевало раньше, чем сон доходил до конца, и она открывала глаза с колотящимся сердцем и сжатым горлом, но без звука. За пять лет она научилась просыпаться тихо. Керн не любил, когда в доме шумели по ночам.

Она лежала и слушала, как сердце понемногу выравнивается. Кошмар уже расползался, оставляя только ощущение — что-то держало её за затылок и не давало поднять голову. Она не пыталась вспомнить. Незачем.

Серый свет пробивался в щель между занавесками. Комнатка под крышей была единственной в доме, где занавески позволялось раздвигать: Керн сюда почти не поднимался. Внизу все окна были завешены плотной тканью — он говорил, что от света у него болит голова и портятся составы. В доме круглый год стояли сумерки, и Мира иногда думала, что забыла, как выглядит комната, залитая солнцем.

Снизу донёсся скрип половицы.

Тело сжалось само, до того, как она подумала. Она лежала неподвижно, считая: один, два, три. Второго скрипа не было. Значит, ещё не встал. Или встал и стоит.

На соседней кровати завозился Алан. Он спал на боку, лицом к стене, и теперь повернулся к ней. В утреннем свете его лицо казалось совсем детским — четырнадцать лет, а выглядит на одиннадцать. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, которые не сходили уже год. Но спокойный. Во сне он всегда был спокойный.

Потом он кашлянул. Тихо, в подушку, не просыпаясь. И ещё раз.

Мира села.

Кашель был сухой, короткий — не тот, что она боялась услышать, не тот глубокий, с хрипом, который поднимался из самой груди и не отпускал по полчаса. Пока сухой. Но она уже знала наизусть, как один переходит в другой.

«Надо принести капли, — подумала она. — Пока не стало хуже».

И следом, сразу, второй мыслью, привычной как дыхание: «Керн уже мог проснуться».

Она встала, стараясь не скрипнуть кроватью. Оделась: серая рубаха, тёмная юбка до щиколотки, шерстяная кофта с обтрёпанными рукавами. У неё было три комплекта одежды, и все три были одинаковыми — серое, коричневое, чёрное. Однажды, ещё в Сарме, соседка подарила ей платок с красной каймой. Керн увидел, забрал и ничего не сказал. Платок она больше не видела. Он не запрещал вслух — он просто убирал то, что ему не нравилось, и ждал, пока она сама перестанет тянуться к таким вещам. Она перестала.

Босиком, чтобы не стучать, она вышла из комнаты и стала спускаться. Лестница была узкая, крутая, с седьмой ступенькой, которая скрипела, если наступить в середину. Она наступила ближе к стене.

Ещё три ступеньки. Дверь в кухню — приоткрыта. Дверь в лабораторию — закрыта, как всегда. Дверь в его комнату…

Он стоял в проёме. Не двигался. Просто стоял, привалившись плечом к косяку, в тёмно-синем домашнем халате, с уже расчёсанными волосами, и смотрел, как она спускается. Она не знала, сколько он там стоял. Может, с самого скрипа половицы. Может, ждал специально.

— Куда крадёшься? — спросил Керн.

Голос у него был мягкий. Он всегда был мягкий. За пять лет он ни разу не повысил на неё голос, и Мира давно поняла, что это хуже крика: крик кончается, а мягкость — никогда.

— Алан кашляет, — сказала она.

Взгляд она держала чуть ниже его подбородка, на впадине между ключицами, где халат расходился. Так он её приучил. В глаза смотреть было нельзя — «это вызов», говорил он, «а ты не в том положении». В пол смотреть тоже было нельзя — «ты не собака». Подбородок. Ключицы. Середина.

— Понятно.

Он отделился от косяка и подошёл. Она стояла. Он поднял руку и взял прядь её волос — легко, двумя пальцами, как берут образец.

— Интересно, — сказал он. — Отросли. За неделю на ладонь, да?

— Не знаю.

— Знаешь. Ты всё замечаешь, я тебя учил.

Он провёл пальцами до самых концов, пропуская пряди, глядя не на неё, а на волосы. Она чувствовала запах его рук — лаванда и спирт, — и стояла неподвижно, потому что двигаться было нельзя, пока он смотрит.

— Значит, шестая настойка всё-таки действует на рост тканей. Не туда, куда я хотел, но действует. Постой.

Он достал из кармана халата записную книжку — потрёпанную, в коричневой коже, — и стал писать, придерживая страницу большим пальцем. Мира стояла. Так стоят вещи, которые описывают. Ей однажды пришло в голову, что она — самая исписанная вещь в этом доме: пять лет, четыре книжки, каждый её кашель, каждая температура, каждый день, когда она не могла встать. Всё там.

— Состриги до вечера, — сказал он, не поднимая глаз. — Как обычно, до мочки уха.

— Хорошо.

— И не дёргай плечами, когда я говорю. Это некрасиво.

— Хорошо.

Он закрыл книжку. Улыбнулся — той самой улыбкой, которую люди в посёлке считали доброй. У Керна было приятное лицо: высокий лоб, тонкий нос, седина на висках, аккуратно подстриженная борода. На рынке женщины оборачивались. Староста звал его к жене, когда у той начинались боли. Полпосёлка лечилось его порошками. Он никогда не выглядел тем, кем был, и Мира иногда думала, что именно поэтому ей никто бы не поверил.

— Пойдём, — сказал он. — Есть разговор.

Он пошёл на кухню, не оборачиваясь, и она пошла следом. Синий халат, прямая спина, неторопливые шаги. Он никогда не спешил. Спешат те, кто боится опоздать.

На кухне было холодно — печь не топили с вечера. Керн открыл шкафчик над столом, тот самый, к которому у неё не было ключа, и достал склянку из тёмного стекла. Внутри плескалось до половины.

Он не протянул ей склянку. Просто держал её в руке, в стороне от Миры, и она понимала, что это тоже часть разговора.

— Мне не хватает ингредиентов, — сказал он. — Того, что ты приносишь с опушки, мало. Это трава для деревенских знахарок, не для настоящей работы. Мне нужно то, что растёт глубже. За ручьём.

Мира подняла взгляд. Не на лицо — на склянку. Она пыталась понять, зачем он это говорит. Проверяет, испугается ли она. Или это правда.

— За Гнилым ручьём? — спросила она.

— Да.

За Гнилым ручьём начинался настоящий лес. Тот, куда деревенские не ходили, а охотники ходили только по двое и только до полудня. Оттуда приносили серебрянку, кровохлёб, ведьмин зуб — и цены на них на рынке были такие, что за один пучок можно было прожить неделю. Оттуда же не приносили некоторых людей.

— Я договорился, — сказал Керн. — Помнишь отряд Шена? Наёмники, стоят у западной стены. Ты ходила с ними в прошлом году к дальнему ручью.

Она помнила. Три или четыре вылазки, недалеко, по краю. Молчаливый рыжий мужчина, который говорил ей два слова в день, и высокий лучник, который не говорил ни одного. И женщина. Женщину она помнила лучше всех.

— Они берут дальние заказы. Я буду платить им за сопровождение, ты будешь ходить с ними и брать, что нужно. Ты знаешь травы лучше любого в этом посёлке. Ты знаешь, чего нельзя касаться. И ты… — он чуть наклонил голову, — крепкая. Ты выдержишь то, чего не выдержит другая девочка. Я об этом позаботился.

Он сказал это как благодеяние. Он всегда так говорил о том, что с ней делал.

— Как часто? — спросила она.

— Как понадобится. Первый выход — завтра, на рассвете. Шен ждёт тебя у их лагеря.

Он наконец протянул ей склянку. Она взяла её обеими руками, не позволив пальцам дрогнуть.

— Три капли, — сказал Керн. — Не четыре. Ты сама знаешь, что будет от четырёх.

— Знаю.

— И, Мира. — Он подождал, пока она поднимет взгляд до ключиц. — Отряд Шена — грубые люди. Они не понимают того, что понимаем мы. Не нужно рассказывать им о доме. О том, как мы живём. Они не оценят.

Это был не совет. Она кивнула.

— Умница. Утреннюю пробу — после того, как отнесёшь брату. Я приготовил, стоит на столе в лаборатории. Дверь открыта.

Она поднялась наверх, держа склянку перед собой.

Алан уже не спал. Он сидел на кровати, подтянув колени к груди и укрыв их одеялом, и смотрел на дверь. Когда она вошла, он попытался улыбнуться.

— Ты долго, — сказал он. — Я думал, он тебя отправил в лабораторию.

— Потом. Сначала ты.

Она накапала три капли в ложку, разбавила водой из кружки и поднесла к его губам. Он выпил, сморщился — вкус был горький, с металлической ноткой, — и откинулся на подушку.

— Он тебя ругал?

— Нет.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Какое?

— Как будто ты сидишь на гвозде и делаешь вид, что тебе удобно.

Она хотела ответить резко и не смогла. Алан смотрел на неё серьёзно, слишком серьёзно для своего лица. Он умел это — замечать. Она думала иногда, что он единственный человек, который смотрит на неё по-настоящему, а не как на вещь или помеху.

— Керн договорился с наёмниками. Я буду ходить с ними в глубокий лес. За ручей.

Алан молчал.

— Это хорошо, — сказала она. — Там серебрянка. Там всё, что нужно. Ему будет хватать, и он…

Она не договорила, потому что не знала, что будет «он». Отпустит? Смягчится? Она не верила ни в первое, ни во второе, и Алан тоже не верил, она видела по его глазам.

— Там опасно, — сказал он.

— Со мной будут пять человек с оружием.

— Он их нанял. Значит, они его люди.

Ей стало холодно от того, как точно он это сказал. Четырнадцать лет.

— Я осторожная, — сказала она. — Ты знаешь.

— Знаю. — Он помолчал. — Принеси мне что-нибудь оттуда. Не траву. Что-нибудь просто так. Камень. Шишку.

— Хорошо.

— И, Мира… — он сглотнул, — если там будет хорошо… ну, если там будет лучше, чем здесь… не возвращайся сразу. Побудь. Я потерплю.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб — горячий, как всегда, с лёгкой испариной. Потом вышла, пока лицо не выдало её окончательно.

Внизу, в лаборатории, на рабочем столе стояла маленькая чашка. Утренняя проба. Мутная зелёная жидкость с плёнкой сверху. Рядом лежала записная книжка и перо — она должна была написать время. Керн сидел в углу, в своём кресле, и делал вид, что читает.

Она выпила. Жидкость обожгла горло, потом обожгла желудок, потом растеклась по рукам тёплыми нитями и заколола в кончиках пальцев. Знакомо. Шестая настойка, вторая неделя. Она написала время, поставила чашку.

— Ну? — спросил Керн из угла.

— Жжёт. Пальцы колет. Как вчера.

— Сердце?

Она прислушалась. Сердце шло ровно, разве что чуть громче.

— Обычно.

— Хорошо. Иди.

Вечером, когда стемнело, она сидела на кухне перед тёмным окном — оно было единственным зеркалом, которое ей позволялось, — и стригла волосы кухонными ножницами. Тёмные пряди падали на расстеленную тряпку. Мочка уха. Ровно. Она делала это столько раз, что руки не нуждались в отражении.

Она думала не о волосах.

Она думала о лесе за ручьём. О том, что там, по слухам, растёт всё, что угодно, — в том числе то, чего Керн не знает. О том, что шесть чужих людей с оружием — это не обязательно его люди, даже если он им платит.

И о том, что Алан сказал «я потерплю», как будто это он должен был терпеть за неё.

Она сгребла волосы в тряпку, свернула, отнесла в печь. Керн требовал сжигать. Он не хотел, чтобы что-то из неё оставалось там, где он этого не видит.

Завтра — лес.