Глава 2. Лес и чужие люди

Лагерь наёмников стоял у западной стены, там, где частокол Многоцвета кончался и начинался пустырь с редкими берёзами. Два сруба, навес для лошадей, кострище, обложенное камнями, и жердь с натянутой верёвкой, на которой сушились рубахи. Никакой грязи. Никаких пьяных у костра, какими Мира представляла себе наёмников до того, как увидела этих. Всё на своих местах, как в аптечном шкафу.

Она пришла до рассвета и остановилась у края пустыря, не решаясь войти. С собой у неё была холщовая сумка с ножом, льняными мешочками для сбора, мотком бинта, флягой и двумя лепёшками. Керн выдал лепёшки сам и пересчитал.

— Керновская собачка пришла, — сказал голос сзади.

Мира не обернулась. Она узнала голос.

Линда обошла её и встала перед ней, разглядывая с головы до ног. Тридцать с чем-то, высокая, с пепельной косой, перекинутой через плечо, и узким лицом, на котором даже улыбка получалась острой. Кожаная куртка, охотничий нож на бедре, короткий лук за спиной. В прошлом году Линда почти не замечала её. Что-то изменилось.

— Волосы состригла, — сказала Линда. — Или это он тебя стрижёт? Как овцу?

— Где Шен? — спросила Мира.

— Ишь ты. «Где Шен». Не «доброе утро», не «спасибо, что берёте». — Линда усмехнулась. — Мастер Керн говорил, что ты неблагодарная. Я думала, он преувеличивает.

Мастер Керн. Мира отметила это и промолчала.

— Линда.

Голос был негромкий, но Линда сразу отступила на шаг, как будто её позвали с другого конца поля. Мира обернулась.

Шен стоял у ближнего сруба и затягивал ремень на поясе. Ей показалось, что он там стоял всё это время. Он был не очень высокий — ниже Тулина на голову, — но широкий в плечах, с короткими рыжими волосами, неровно, по-походному остриженными, и спокойным лицом, которое не запоминалось ничем, кроме взгляда. Взгляд был усталый и очень внимательный. Ему было под тридцать, и выглядел он на свои.

— Ты Мира, — сказал он. Не спросил.

— Да.

— Пойдёшь за Тулином. Не отставай и не обгоняй. Если что-то видишь — грибы, следы, что угодно, что тебе не нравится, — говоришь мне. Не Линде, не Гасту. Мне. Понятно?

— Да.

— Ольд.

Из-за сруба вышел седой человек лет пятидесяти с лицом, похожим на кору, и с котелком на верёвке через плечо. Он оглядел Миру и хмыкнул.

— Кормить будем свою, — сказал Шен. — Она идёт как член отряда. Керн платит за сопровождение, не за то, чтобы она ела свои сухари в стороне.

— Понял, — сказал Ольд.

Линда открыла рот. Шен посмотрел на неё, и она его закрыла.

— Выходим.

Они прошли ближний лес за час, не разговаривая. Мира шла за Тулином и смотрела ему в спину — узкую, прямую, с луком, повешенным через плечо тетивой вниз. Он ни разу не оглянулся проверить, здесь ли она. Она подумала, что он и так знает, — по звуку шагов. Ольд шёл первым, за ним Шен, потом Тулин, она, Гаст и Линда. Гаст был самым молодым, лет двадцати, с круглым лицом и постоянно жующим ртом — он что-то грыз всю дорогу, то корку, то травинку, — и он единственный пытался с ней говорить.

— Ты правда ядовитое можешь есть? — спросил он шёпотом на второй версте. — Линда говорила.

— Не всё.

— А что можешь?

— Помолчи, Гаст, — сказал Тулин, не оборачиваясь.

Это были первые слова, которые Мира услышала от него за две вылазки. Гаст замолчал.

Гнилой ручей оправдывал название: вода в нём стояла ржавая, с плёнкой, и пахла тухлым яйцом. Ольд перевёл их по стволу упавшей ели, и когда Мира спрыгнула на другой берег, ей показалось, что она вошла в другую комнату.

Лес изменился. Деревья стали толще и стояли реже, но кроны сходились наверху так плотно, что свет падал вниз пятнами, как сквозь дырявую крышу. Земля была мягкая от мха и старой хвои, и звук шагов в ней тонул. Пахло грибами, влажной корой, чем-то сладковатым и тяжёлым, чего она не знала. Птиц было меньше. Тишина здесь была не пустая, а полная — как в комнате, где кто-то спит.

Ольд остановился, присел на корточки, посмотрел на землю и что-то показал Шену. Шен кивнул. Мира заглянула через плечо Тулина: след, широкий, с когтями, размером с две её ладони.

— Медведь, — сказал Тулин негромко. — Старый. Ушёл на север дня три назад.

Он сказал это ей. Она не поняла почему. Потом сообразила: она, наверное, побледнела.

— Не бойся, — сказал Гаст сзади. — Медведи людей не едят. Только ноги.

— Гаст.

— Молчу.

Работать она начала сразу, потому что серебрянка нашлась быстро — на первом же поваленном стволе, в тени, где ствол касался земли. Тонкие бледные стебельки с серебристой изнанкой листа, растущие пучками из трухлявой древесины. Она встала на колени, достала нож и стала срезать у основания, оставляя корешки, — так пучок отрастёт снова к следующему месяцу. Керну она этого не говорила. Он бы велел выдирать с корнем.

Тулин остановился рядом и смотрел, как она работает.

— Долго? — спросил он.

— Четверть часа. Здесь много.

Он кивнул и отошёл шагов на десять, встал спиной к ней, лицом к лесу. Она поняла, что он её охраняет, и не знала, куда деть это ощущение.

Пока она резала, Гаст полез к соседнему стволу за грибами — крупными, рыжими, красивыми, — и она увидела это краем глаза, когда он уже протянул руку.

— Не трогай.

Он замер.

— Это ведьмин зуб. Он не ядовитый, если не есть. Но если ты его тронешь и потом потрёшь глаза — ослепнешь на день. А если у тебя есть царапина на руке…

Гаст медленно убрал руку. На тыльной стороне ладони у него была свежая ссадина.

— …то к вечеру будешь весёлый, а к утру — не очень.

— Спасибо, — сказал он серьёзно. — А Керну он нужен?

— Нужен. Я соберу. У меня есть чем.

Она достала из сумки перчатки из плотной кожи — единственную дорогую вещь, которую Керн ей купил, потому что без них она ему обходилась дороже, — и срезала гриб в отдельный мешочек.

За её спиной Линда сказала кому-то, не понижая голоса:

— Смотри-ка, показывает, какая полезная. Ещё бы. Мастер Керн из неё пять лет полезную делал.

Мира резала. Руки не дрогнули. Она это отметила про себя с тем же холодным интересом, с каким Керн отмечал её пульс.

К полудню сумка была на треть полна. Они дошли до места, которое Ольд назвал Оврагом, — длинной сырой ложбины с папоротником в человеческий рост, — и здесь Мира нашла кровохлёб. Она увидела его по цветку, тёмно-красному, почти чёрному, на высоком голом стебле, и полезла вниз по склону, прежде чем подумать.

— Стой.

Шен. Она остановилась, держась за корень.

— Что там?

— Кровохлёб. Мне нужен корень. Он растёт только на таких склонах.

— Сколько тебе нужно времени?

— Полчаса. Копать надо аккуратно, он ломкий.

Шен посмотрел на склон, на папоротник, на небо. Потом на Тулина. Тулин кивнул, сошёл вниз первым и встал в папоротнике, по грудь в зелени, лицом к дальнему краю оврага.

— Полчаса, — сказал Шен. — Ольд, наверх. Гаст — с Ольдом. Линда — левый край.

Никто не спорил. Мира спустилась. Земля на склоне была чёрная, жирная, пахла железом. Она копала ножом и пальцами, отгребая землю, стараясь не зацепить корень, который уходил вглубь узловатыми красноватыми отростками. Когда она вытянула первый, он был длиной с её локоть и на изломе действительно пах кровью.

Пока она копала, она заметила, что дышит иначе.

Не быстрее и не медленнее. Просто глубже. Дома она никогда не дышала глубоко — привычка, как ходить у стены на лестнице. Дома воздух был общий, с ним, и его надо было брать понемногу. Здесь воздуха было столько, что она чувствовала, как раздвигаются рёбра.

Это было глупое ощущение. Она в овраге, в глухом лесу, вокруг люди с оружием, которым за неё заплачено, а рядом ходит медведь размером с дверь. Ей должно было быть страшно, и ей было страшно — но это был другой страх, не тот. Здешний страх был снаружи. Он приходил из леса и мог уйти обратно в лес. Она могла от него отойти.

Домашний страх был внутри, и от него отойти было нельзя.

— Время, — сказал Тулин.

Она выкопала три корня и уложила их в мешочек, пересыпав сухим мхом.

Обратно шли быстрее. У ручья остановились поесть: Ольд развёл маленький костёр, вскипятил воду, бросил в неё крупу и кусок вяленого мяса. Мира сидела на камне в стороне, пока Ольд не сунул ей в руки миску.

— Ешь. Слышала, что командир сказал.

Она ела. Каша была пресная, горячая и очень хорошая.

Гаст, забинтовывая ссадину на руке, порезал ладонь о собственный нож — глупо, по-мальчишески, — и заругался. Кровь пошла густо. Мира встала, не думая, подошла, взяла его руку и повернула к свету.

— Неглубоко. Сожми кулак.

Она промыла рану водой из своей фляги, достала из сумки мешочек с сушёным тысячелистником, растёрла в ладони, присыпала, замотала бинтом — туго, но не до синевы. Гаст смотрел на её руки.

— Ты быстро, — сказал он.

— Практика.

Она вернулась на камень. Когда подняла глаза, Шен смотрел на неё через костёр. Не оценивал, не изучал — просто смотрел, спокойно, будто отмечал что-то у себя в голове. Потом отвернулся.

— Шен, — сказала Линда громко, — ты видел? Собачка кусаться не умеет, зато лизать раны научилась.

Гаст нахмурился. Ольд сплюнул в костёр. Тулин не пошевелился.

— Линда, — сказал Шен ровно, — у тебя левый край на обратной дороге.

— Я знаю.

— Тогда иди на левый край.

Линда встала и ушла. Мира сидела и смотрела в миску. Она понимала, что Шен не заступался за неё. Он просто наводил порядок в отряде — как поправил бы криво лежащий мешок. Но от того, что кто-то поправил, стало легче дышать, и она злилась на себя за это.

К посёлку вышли на закате. У западных ворот Шен остановился и протянул руку — она не сразу поняла зачем.

— Сумку. Керн платит за то, что в ней. Я должен видеть.

Она отдала. Он раскрыл, посмотрел, не трогая, закрыл и вернул.

— Хорошая работа. Завтра отдыхаешь. Послезавтра — снова, если Керн скажет.

— Он скажет.

Шен посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно.

— Знаю, — сказал он.

Она шла домой по темнеющей улице, и в кармане юбки у неё лежала шишка — крупная, тяжёлая, с закрытыми чешуйками, ещё пахнущая смолой. Она сорвала её с ветки на обратном пути, когда никто не смотрел.

Не трава. Просто так.