Глава 13. Стрела

Звук был короткий — как если отпустить натянутую нитку. Потом другой, глухой, совсем рядом.

Колено на спине исчезло. Нож соскользнул с шеи и ударился о землю плоско, звякнув. Что-то тяжёлое навалилось Мире на ноги и сползло вбок.

Она лежала. Секунду, две. Потом перевернулась.

Линда лежала на боку, лицом к мельнице. Из спины, чуть ниже левой лопатки, торчала стрела — тонкая, с серым оперением, вошедшая по самые перья. Линда не двигалась. Одна рука лежала под щекой, как у спящей. Глаза были открыты и смотрели на колесо мельницы, застывшее в сухом русле.

Мира подняла голову.

Шен стоял в десяти шагах, на тропе, у амбаров. Без плаща, в одной куртке, с опущенными руками. За его спиной, на полшага сзади, стоял Тулин с луком, и тетива ещё подрагивала. Тулин уже клал на неё вторую стрелу — не спеша, по привычке, — и смотрел не на Линду, а на пустырь, на частокол, на щель. На то, откуда мог кто-то прийти.

Никто не шёл.

Шен подошёл. Не быстро. Присел рядом с Линдой, положил два пальца ей на шею, подержал. Потом протянул руку и закрыл ей глаза — коротким, точным движением, как закрывают дверь. Постоял так, на корточках, глядя на неё.

Потом встал и повернулся к Мире.

Он ничего не сказал. Он протянул ей руку, и она смотрела на эту руку — широкую, с мозолями от рукояти, с чистыми ногтями, — и не сразу поняла, что нужно за неё взяться. Потом взялась. Он поднял её одним движением, и она стояла, и ноги держали, и это было странно.

— Алан, — сказала она.

Голос был хриплый, чужой.

— Тулин.

Тулин уже был там. Он стоял на коленях у стены мельницы, где лежал Алан, и держал его голову. Алан лежал с закрытыми глазами, и на скуле у него наливался красно-синий след от руки Линды, и Мира не видела, дышит ли он. Она шагнула, и ноги подогнулись, и Шен подхватил её под локоть.

— Дышит, — сказал Тулин, не поднимая головы. — Сильно ударила. Очнётся.

Она опустилась на землю рядом с братом. Взяла его руку. Холодная, тонкая. Пульс — есть. Быстрый, слабый, но есть. Она держала эту руку и смотрела на его лицо и не могла думать больше ни о чём.

Над ней Шен что-то сказал Тулину. Она не слышала слов — только голос, тихий, ровный. Потом Тулин поднялся. Она подняла глаза.

Шен стоял к ней спиной и смотрел на Тулина. Тулин смотрел на него. Это длилось мгновение — они не говорили, — но Мира увидела, как Шен коротко двинул подбородком в сторону посёлка, в сторону дома с завешенными окнами, и как Тулин кивнул. Один раз. Так кивают, когда получают то, чего давно ждали.

Тулин перекинул лук через плечо, повернулся и пошёл. Не к щели в частоколе — обратно, вдоль оврага, к амбарам, к улице. Ровным шагом, не оглядываясь. Через двадцать шагов он свернул за угол амбара и исчез.

Мира поняла.

Она поняла это сразу и целиком — не догадалась, а увидела, как видят упавшее дерево: вот оно стояло, вот лежит. Тулин шёл к Керну. Керн вернётся от старосты в сумерках, краем оврага, как всегда, или уже вернулся и сидит в лаборатории с чашкой для вечерней пробы. Тулин войдёт. Или дождётся у оврага. И потом Керна не будет.

Она должна была что-то почувствовать. Она ждала — как ждут боли после удара, зная, что придёт. Ужас, или радость, или желание крикнуть «стой». Она искала это в себе и находила только руку Алана в своей руке и очень большую усталость.

Она не сказала ничего. Она не встала. Она сидела и смотрела на угол амбара, за которым исчез Тулин, и не могла ни остановить, ни возразить, ни хотя бы подумать об этом словами. У неё не осталось ничего — ни сил, ни слов, ни права. Она отдала всё в срубе. Теперь просто нужно было позволить.

Шен опустился на колено рядом с ней.

— Вставай, — сказал он негромко. — Надо идти.

— Куда?

— Отсюда.

Она посмотрела на него. Он был близко — она видела мелкие морщинки у глаз, седой волос в рыжей щетине, царапину на скуле, старую. Он смотрел на неё так же, как всегда. Ничего не изменилось. Только что он закрыл глаза женщине, которая три года ходила в его отряде, и отправил человека убивать другого человека, и лицо у него было то же самое.

— Вы… — начала она и не знала, что дальше.

— Потом, — сказал он.

Он наклонился, поднял Алана — легко, как поднимают ребёнка, одной рукой под колени, другой под спину, — и Алан повис у него на руках, голова запрокинулась. Шен поправил её плечом. Потом посмотрел на Миру.

— Сумку.

Она взяла сумку. Она лежала в двух шагах, там, где Мира её бросила, когда Линда прыгнула; из горловины торчал угол травника. Мира закинула её на плечо. Потом посмотрела на Линду.

— Она…

— Ольд заберёт, — сказал Шен. — К ночи.

— Она была ваша.

Он помолчал.

— Была.

Больше он ничего не сказал. Он пошёл к щели в частоколе с Аланом на руках, и она пошла за ним — так, как ходила в лесу за Тулином, — не отставая и не обгоняя.

Щель была узкая. Шен протиснулся боком, прижав Алана к груди, и она услышала, как трещит его куртка о бревно. Она пролезла следом. За частоколом склон уходил к ручью — не Гнилому, другому, чистому, который бежал под стеной. Шен спустился, перешёл вброд, не замедляясь, вода по колено. Она вошла в воду. Холод ударил в ноги, как лезвие, и это было первое, что она почувствовала по-настоящему за весь день.

На другом берегу начинался лес.

Они шли долго. Небо темнело — медленно, как всегда осенью, без заката, просто серое становилось темнее. Шен нёс Алана и не останавливался, и Мира шла за ним и смотрела ему в спину, в куртку с тёмным мокрым пятном на плече, где лежала голова брата. Она не спрашивала, куда. Она не спрашивала ничего. Внутри было пусто — не той пустотой, что утром, холодной и ясной, а другой: как в комнате, из которой вынесли мебель.

Один раз Алан очнулся. Она услышала, как он завозился, как Шен сказал ему что-то тихо. Она подошла ближе.

— Мира?

— Здесь.

— Кто это? — Он смотрел снизу вверх на лицо Шена, мутно, не понимая.

— Шен.

Алан подумал.

— Хорошо, — сказал он и снова закрыл глаза.

Тулин догнал их в полной темноте.

Мира не услышала его — просто в какой-то момент рядом с Шеном шёл второй человек, и она поняла, что он здесь уже давно. Он шёл, как всегда, чуть позади, с луком за плечом, и в руках у него был свёрток. Он молчал. Шен не спросил его ни о чём.

Через сотню шагов Тулин отстал, поравнялся с Мирой и, не глядя, протянул ей свёрток.

Она взяла. Он был тяжёлый, завёрнутый в тряпку. Она развернула край на ходу и в темноте нащупала пальцами: кожаные переплёты. Четыре. Коричневые. Она знала их наизусть — на ощупь, по запаху, по тому, как загнуты углы. Внизу свёртка звякнуло стекло — маленькие склянки, много, плотно уложенные.

— Записи, — сказал Тулин. — Тебе нужнее.

Это были первые слова, которые он сказал ей за месяц, не считая «левее».

Она хотела спросить. Она открыла рот — и не спросила. Она поняла, что не хочет знать, как. Быстро или нет. Смотрел ли он. Сказал ли что-то. Она не хотела носить это в себе, и Тулин, кажется, понял это раньше неё — потому что ушёл вперёд, к Шену, не дожидаясь вопроса.

Она шла и держала свёрток обеими руками, прижимая к груди, как держала бы ребёнка. Четыре книжки. Всё, что он записывал пять лет. Пульс, температура, дозы. Состав капель. Как снимать с дурмана — если он это записывал; она не знала. Всё, что было ей нужно и чего у неё никогда не было, — теперь лежало у неё на груди, тяжёлое и тёплое от чужих рук.

Ей дали это чужими руками. Она хотела сама — и не смогла. Она хотела Зверя — и никого не нашла. Она хотела, чтобы всё было иначе, — чтобы она сама, своим решением, своей ценой, — а получилось так: стрела, кивок, свёрток в темноте.

Именно так, как она не хотела.

И именно так, как было нужно, — потому что она шла по лесу с братом, живая, и никто не ждал её дома с чашкой.

Она думала об этом и не могла понять, что чувствует. Облегчение и ужас были одинакового размера и стояли рядом, не смешиваясь, как масло и вода. Она несла их обоих и шла за Шеном в темноту, и лес принимал их, как принимал всегда, — тихо, не спрашивая, кто они и что сделали.