Глава 12. План Б

Она бежала до самого дома и остановилась только у двери, потому что нужно было дышать.

Дом стоял тихий. Окна завешены, как всегда. Она стояла на крыльце, держась за перила, и слушала — внутри было пусто. Керн ушёл к старосте. Полдень уже прошёл. Она не знала, сколько времени: час, два. У неё было до сумерек.

Не арбалет — значит, ноги.

Она думала это на бегу, и мысль была простая и ясная, как всё, что она думала сегодня. Он ушёл. Дом пустой. Алан наверху. Взять его, взять склянку, взять то, что можно унести, — и идти. Не к обозу, не к воротам. К западной стене, где за старой мельницей в частоколе была щель — Гаст говорил, что через неё ходят к ручью, чтоб не обходить. Потом лес. Потом… она не знала, что потом. Она знала, что нельзя оставаться. Через час, через два Шен придёт к Керну или Керн — к Шену, и всё, что она сказала в срубе, станет известно, и тогда синяя склянка исчезнет уже не на ночь.

Она вошла.

Дверь в лабораторию была заперта — он всегда запирал, уходя. Она подёргала ручку, потом ударила плечом — раз, другой. Дверь была дубовая, на железных петлях. Она отступила. Там были его записи, четыре коричневые книжки, состав капель, всё. Она не могла туда попасть, и времени не было.

Кухня. Хлеб, сыр с верхней полки, вяленое мясо из кладовки — всё в сумку. Фляга. Соль. Она двигалась быстро, не думая, руками.

Наверх.

Алан сидел на кровати одетый. Она увидела это и остановилась в дверях. Он был одет — в рубаху, штаны, шерстяную кофту, — и сапоги стояли рядом, и на коленях у него лежал травник с оторванной обложкой.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Одевайся. Ты уже… хорошо. Сапоги.

— Что случилось?

— Ничего не получилось. Мы уходим.

Он не спросил куда. Он посмотрел на неё — на её лицо, наверное, мокрое, она не вытирала, — и стал натягивать сапоги. Руки у него дрожали, и он не мог справиться с левым. Она встала на колени и натянула сама.

Синяя склянка стояла на столике за кружкой. На четверть. Она взяла её, завернула в носок и положила в сумку, в самую середину, между хлебом и кофтой. Тёмную склянку — тоже. Три-четыре дня. Потом она будет думать.

— Травник, — сказал Алан.

— Он тяжёлый.

— Он мой.

Она посмотрела на него и сунула книгу в сумку.

Одеяло — свернуть, перевязать бинтом. Второе одеяло — ему на плечи, поверх кофты. Шишка лежала на его подушке; он взял её сам и положил в карман.

— Идти можешь?

— Могу.

— Держись за меня.

Они спустились. На седьмой ступеньке он оступился, и она подхватила его под мышки и почти снесла вниз. Внизу он стоял, держась за стену, и дышал, и она видела, что до мельницы — полверсты — они будут идти час. Если он не сядет.

— Я могу, — сказал он.

Они вышли с заднего двора, через калитку в огород, потом через чужой огород, потом по тропе между заборами, где не было окон. Небо было низкое, серое, и от земли тянуло холодом, и дым из труб стелился, не поднимаясь. Никого. Люди сидели дома — в такую погоду на улицу выходят только по делу.

Алан шёл, держась за её плечо. Первые сто шагов — хорошо. Потом медленнее. Потом она обхватила его за пояс, и он повис на ней, и она несла его почти целиком, и это было нетрудно — он весил как мешок с корнями, — трудно было идти так, чтобы это не выглядело, как будто она несёт больного.

За амбарами тропа пошла к оврагу. Мира отвела глаза от обрыва. Там, у поворота, она должна была стоять с арбалетом. Не стояла. Она не думала об этом — нельзя было.

Старая мельница стояла на краю оврага, чёрная, с провалившейся крышей и колесом, застывшим в сухом русле. За ней частокол шёл вниз, к ручью, и в нём, между двумя брёвнами, была щель — Мира увидела её издалека, серую полосу света.

Пятьдесят шагов.

— Всё, — сказал Алан. — Я сяду. На минуту.

— Нельзя.

— Одну…

— Алан.

Он замолчал и пошёл. Тридцать шагов. Двадцать.

— Далеко собралась?

Мира остановилась.

Линда стояла у мельницы, в тени под колесом, и Мира не увидела её раньше только потому, что не смотрела туда — смотрела на щель. Линда стояла, скрестив руки, — в кожаной куртке, без лука, с ножом на бедре, — и лицо у неё было серое, ещё не отошедшее после сизухи, и глаза блестели.

— Я видела, как ты бежала из лагеря, — сказала Линда. — Красная, мокрая. Ольд сказал, что ты была у Шена. Я подумала: что-то не так. Пошла за тобой. Стояла у вашего дома. Ты вышла через огород с братом и с мешком. — Она сделала шаг вперёд. — Далеко собралась, собачка?

— Уйди с дороги.

— Нет.

Линда сделала ещё шаг. Мира опустила Алана на землю — он сел, привалившись к стене мельницы, и смотрел на них снизу, — и выпрямилась.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — сказала Линда. Голос у неё был тихий, почти удивлённый. — Ты понимаешь, кто он? Он взял вас с улицы. Сирот. Он кормил вас пять лет, лечил твоего брата, учил тебя всему, что ты умеешь, — и ты бежишь. Как воровка. С его лекарством в мешке.

— Уйди.

— Он говорил мне, что ты такая. Что ты не умеешь быть благодарной. Я не верила. Я думала, он преувеличивает, я думала — ну девчонка, ну характер. — Она покачала головой. — Я отведу тебя обратно. Обоих. Он простит. Он всегда прощает, это его беда.

— Он не прощает, — сказала Мира. — Он записывает.

Линда бросилась.

Мира не успела понять, как. Только что Линда стояла в трёх шагах — и вот она уже рядом, и рука её вцепилась Мире в кофту у горла, и другая — в волосы, короткие, не за что взяться, — и Мира ударила её в живот, куда пришлось, и попала, и Линда выдохнула, но не отпустила.

Они упали.

Мира была сильнее. Она знала это и почувствовала сразу — когда схватила Линду за запястье и сжала, и увидела, как та поморщилась; когда ударила, и удар был тяжёлый, не девчоночий. Пять лет проб. Но Линда была быстрее. Она была разведчица, охотница, она дралась не первый раз — она вывернула руку так, что Мира разжала пальцы, и ударила коленом, и перекатилась, и оказалась сверху, и Мира сбросила её, но Линда уже снова была на ногах, а Мира ещё вставала.

Это длилось недолго. Минуту, может, две. Мира дралась, как дерутся звери, — всем телом, не думая, вцепляясь во что попадётся, — и один раз ей удалось швырнуть Линду о стену мельницы так, что посыпалась труха. Но Линда знала, куда бить. Она била в те места, о которых Мира не знала: под колено, в основание шеи, в локоть так, что рука повисла. И когда Мира упала на четвереньки, Линда навалилась сверху, придавила коленом спину, схватила за стриженые волосы, дёрнула голову назад — и Мира почувствовала холод у горла.

Нож.

— Всё, — сказала Линда. Она дышала тяжело. — Всё, собачка. Хватит.

Мира лежала лицом в мёрзлой земле. Колено давило на позвоночник. Лезвие лежало на коже плоско — не режущей кромкой, — но она чувствовала его всей шеей.

— Мира! — Алан.

Она услышала, как он поднимается — скребёт по стене мельницы, — и потом что-то мелкое ударило Линду в плечо и отскочило. Камень. Он бросил камень.

— Отпусти её! Отпусти!

Он бросил ещё один и попал Линде в щёку. Она повернула голову и ударила его — наотмашь, свободной рукой, не глядя, — и Мира услышала, как он упал.

— Не трогай его! — Голос выдрался из неё, как из-под земли. — Не трогай…

— Лежи.

Колено надавило сильнее. Лезвие сдвинулось — на волос.

— Мы сейчас встанем, — сказала Линда, — и пойдём к нему. Ты, я и он. И ты будешь идти тихо, потому что если нет — я не знаю, что сделаю. Я тебе честно говорю. После Гряды я не знаю. Ты понимаешь?

Мира понимала.

Она лежала лицом в землю и смотрела на серую щель в частоколе в двадцати шагах, и думала о том, что Алан лежит где-то слева и не встаёт, и что она не слышит его дыхания, и что сейчас они пойдут обратно к дому с завешенными окнами, и Керн вернётся в сумерках и посмотрит на них своими спокойными глазами.

Она думала, что это конец. Не как метафору. Как факт. Она сделала всё, что могла, и этого не хватило, и теперь всё будет как раньше, только хуже, потому что теперь он знает, что она может.

Она закрыла глаза.

И услышала тетиву.