Глава 3. Цена заботы

Керн ждал в лаборатории. Он всегда ждал именно там, когда она возвращалась с чем-то, — не на кухне, не в комнате, а за рабочим столом, под лампой, с чистым листом бумаги и разложенными весами. Так лекарь ждёт больного. Так покупатель ждёт товар.

Мира поставила сумку на стол и отступила на шаг.

Он развязал мешочки один за другим и стал выкладывать содержимое на бумагу. Серебрянку — по пучкам, расправляя каждый стебель. Ведьмин зуб — на отдельный лист, не прикасаясь, палочкой. Корни кровохлёба он взял в руки и долго поворачивал под лампой.

— Три, — сказал он.

— Там было больше. Шен дал полчаса.

— Шен дал. — Он положил корень. — Ты сказала ему, что нужно больше?

— Сказала, что нужно полчаса.

— То есть не сказала.

Она молчала. Он отломил кусочек корня, растёр между пальцами, понюхал.

— Старый. Видишь, сердцевина тёмная? Ему лет пять. Мне нужны молодые, двух-трёхлетние, они мягче. Ты это знаешь.

— Молодых там не было. Они растут ниже по склону, там мокро, я не успела…

— Мира.

Она замолчала.

— Я не спрашиваю, почему ты не принесла. Я объясняю, что ты принесла не то. Это разные вещи. Первое — оправдание, второе — знание. Я хочу, чтобы ты знала. Оправдываться тебе не перед кем.

Он говорил это ласково. Она смотрела на его ключицы.

— Серебрянка хорошая, — продолжил он, перебирая пучки. — Срезала у корня, не выдирала. Правильно. Она отрастёт.

Мира моргнула. Он знал. Конечно, он знал — она делала так всегда и думала, что он не замечает. Он замечал всё и говорил только о том, о чём хотел сказать.

— Теперь проба.

На краю стола стояла чашка. Не утренняя — другая, поменьше, с жидкостью тёмно-янтарного цвета. Керн придвинул к ней записную книжку.

— Что это?

— Седьмая. Шестую я закрываю, результат понятен. Здесь другая основа. Может греть. Если начнёт сильно колотить сердце — скажи, не жди.

Она выпила.

Сначала было ничего. Потом жар — не в горле, а сразу в груди, будто проглотила уголь. Потом жар пошёл вверх, в лицо, и вниз, в ноги, и пальцы на руках задрожали, мелко, как от холода. Сердце ударило один раз очень сильно и потом зачастило.

— Сердце, — сказала она.

— Сильно?

— Быстро.

— Сядь.

Она села на табурет. Керн взял её запястье, приложил два пальца, посмотрел на песочные часы. Его рука была сухая и прохладная. Она смотрела на его пальцы на своей коже и думала, что если бы этот человек сейчас умер — вот просто упал бы, — она бы не знала, что делать первые несколько минут. Не от горя. От того, что за пять лет ни одна минута не была её.

— Сто десять, — сказал он и записал. — Терпимо. Посиди.

Она сидела. Жар постепенно уходил вниз, в живот, и там оседал тяжёлым тёплым комом. Пальцы перестали дрожать.

— Как ощущения?

— Тепло. Тяжесть в животе.

— Тошнота?

— Нет.

— Хорошо. Завтра утром — ещё раз, половину дозы. Я хочу посмотреть на накопление.

Он закрыл книжку и, не глядя на неё, стал разбирать травы дальше. Это значило, что она свободна. Она поднялась — ноги были ватные — и вышла, придерживаясь за косяк.

Алан не спал. Он сидел на кровати, спиной к стене, с книгой на коленях. Книга была одна и та же уже год — старый травник с оторванной обложкой, который Керн выбросил, а Мира подобрала. Алан знал его наизусть и всё равно читал.

— Ты вся красная, — сказал он.

— Проба.

— Плохо?

— Нет. Тепло.

Она достала из кармана шишку и положила на его одеяло. Алан посмотрел на неё, потом на Миру, и лицо у него сделалось такое, что она отвела глаза.

— Ты не забыла.

— Ты просил.

Он взял шишку обеими руками, понюхал, потрогал чешуйки.

— Расскажи.

Она села к нему на кровать и рассказала. Про ручей, который пахнет тухлыми яйцами, и про то, как по другую сторону ручья лес меняется — становится темнее и тише, как будто заходишь в церковь. Про мох, в котором нога тонет по щиколотку. Про след медведя размером с две ладони. Про Гаста, который порезался о собственный нож. Про Ольда, который варит кашу лучше, чем она.

Про Линду не рассказала. Про то, как дышалось, — тоже.

— А тот, рыжий? — спросил Алан. — Командир?

— Шен.

— Какой он?

Она подумала.

— Молчит. Смотрит. Говорит только то, что нужно. — Она помолчала. — Он сказал, чтобы меня кормили как свою.

— Это хорошо?

— Не знаю. Он делает так, чтобы в отряде был порядок. Я — часть отряда, пока хожу с ними. Значит, я тоже должна быть в порядке.

— Это хорошо, — решил Алан.

Она улыбнулась. Это получилось само.

Потом она увидела склянку.

На маленьком столике у кровати Алана всегда стояли две вещи: кружка с водой и тёмная склянка, из которой она капала ему утром и вечером. Сегодня склянки было две. Вторая — маленькая, из синего стекла, с пробкой, залитой воском. Она стояла за кружкой, так, что от двери было не видно.

Мира протянула руку и взяла её. Внутри — на треть — что-то густое, почти чёрное.

— Что это?

Алан посмотрел на склянку, потом на неё, и она увидела, как он решает, соврать или нет.

— Керн дал.

— Когда?

— Пока тебя не было. Днём. Он сказал, что старые капли слабо действуют, надо добавить. Он сказал, ты знаешь.

— Он сказал, что я знаю.

— Мира…

— Сколько ты выпил?

— Две капли. Он сам накапал.

Она смотрела на синюю склянку. Открывать не стала — воск был мягкий, недавний, и она знала, что Керн заметит. Но она поднесла её к носу и потянула воздух над пробкой, и даже сквозь воск почувствовала: сладковатое, тяжёлое, с горьким хвостом. Дурман-корень. Много дурман-корня. И что-то ещё, чего она не знала.

— Как ты себя чувствовал после?

— Хорошо. — Он опустил глаза. — Очень хорошо. Не кашлял совсем. Спал.

— Понятно.

Она поставила склянку на место. Точно так же, за кружкой. Руки были спокойные — она посмотрела на них и удивилась.

— Мира, я не хотел. Он сказал…

— Ты не виноват.

— Ты злишься.

— Не на тебя.

Она поцеловала его в лоб, велела спать и вышла. На лестнице она села на ступеньку — на седьмую, скрипучую, потому что было уже всё равно, — и обхватила колени.

Она знала, что это.

Не состав — состав знал только Керн. Но она знала, как это работает. Она видела это в Сарме, два года назад, когда ей было шестнадцать и она ещё думала, что можно что-то сделать самой.

Тогда у Алана были другие капли — не эти, попроще, — и она заметила, что после каждой дозы ему становится хорошо, а перед следующей — плохо, и что промежутки эти становятся всё короче. И она решила, что Керн ошибся в дозе, что это просто неправильное лекарство, и стала разбавлять капли водой. Понемногу. День — на четверть. Потом на треть.

На пятый день Алан не смог встать. На шестой у него начались судороги — он лежал на полу, выгнувшись, с закатившимися глазами, и хрипел, и она держала его голову, чтобы он не разбил её о ножку кровати, и кричала, и Керн вошёл, спокойно отодвинул её, накапал в ложку полную дозу и влил Алану в рот, зажав нос. Через полчаса Алан спал. Через час дышал ровно.

Керн тогда не сказал ей ни слова. Ни упрёка, ни объяснения. Он просто посмотрел на неё — долго, внимательно, с интересом — и записал что-то в книжку. Она поняла, что он записал не про Алана. Про неё. Что-то вроде: «Пыталась. Не повторит».

Она не повторила.

Теперь она сидела на лестнице и складывала это в голове — медленно, аккуратно, как складывала корни в мешочек. Алан болен, это правда. У него слабые лёгкие с детства, ещё мать говорила. Но слабые лёгкие — это кашель, слабость, зима хуже, лето лучше. Это не судороги на полу. Судороги — это капли. Капли — это Керн.

Керн держит Алана ровно настолько больным, чтобы Алану были нужны капли. Капли есть только у Керна. Значит, Алану нужен Керн. Значит, Мире нужен Керн. Всё, что она делает, — лес, пробы, волосы, взгляд в ключицы, — она делает потому, что наверху лежит мальчик, который без синей склянки через пять дней будет биться на полу.

И вот теперь появилась вторая склянка. Он не стал сильнее лечить. Он стал сильнее держать.

Она думала: почему сейчас? И понимала: потому что она стала ходить в лес с чужими людьми. Потому что там, за ручьём, она полдня не под его рукой. Он это знал. Он всегда думал на два шага дальше, чем она.

«Ты знаешь», — сказал он Алану. Это было не про капли. Это было ей. Он знал, что она увидит склянку. Он хотел, чтобы она увидела.

Она сидела на лестнице, пока в лаборатории не погас свет. Потом поднялась к себе, легла и долго лежала, глядя в потолок.

Уйти было нельзя. Она перебирала это в тысячный раз и в тысячный раз упиралась в одно и то же. Без капель Алан через пять дней ляжет. Без Керна она не знает состав, а без состава не сможет ни сделать капли, ни постепенно снять его с них. Без денег они не доедут даже до соседнего посёлка. Без бумаг они никто — двое сирот из Ольховца, опекун которых, уважаемый мастер Керн, объявит, что девчонка сошла с ума и украла больного ребёнка. И ей поверят? Ей, с её серой одеждой и стриженой головой, с привычкой смотреть людям в ключицы?

Она знала, что он ей поверит. Он всегда верил в неё — в этом смысле.

Алан внизу, у стены, дышал ровно. Синяя склянка делала своё дело.

Мира лежала и думала, что до сегодняшнего дня у неё было слово «терпеть». Оно было большое и вмещало всё: пробы, волосы, лес, Линду, ключицы. Сегодня она заглянула в него и увидела, что оно пустое. Терпеть — это когда ждёшь, что будет иначе. А иначе не будет. Он не даст.

Тогда нужно другое слово. Она пока не знала какое.

Шишка лежала на одеяле Алана, и в темноте её не было видно, но Мира знала, что она там.