Глава 5. Слухи о Звере

Рынок в Многоцвете собирался раз в семь дней, на площади у колодца, и назывался рынком только потому, что другого слова не было. Два десятка лотков, телега с рыбой из озёрных деревень, старухи с шерстью и грибами, кузнец, который продавал гвозди поштучно. Люди приходили не столько купить, сколько посмотреть друг на друга и убедиться, что все ещё живы.

Керн посылал её сюда за маслом, воском и солью. Список он писал сам, и деньги отсчитывал сам, и сдачу проверял. На рынок уходило не больше часа. Она укладывалась в час уже год.

Сегодня в кармане её юбки, кроме его денег, лежал свёрток из лопуха с шестью стеблями серебрянки, сухими и ломкими.

Марга торговала шерстью в дальнем углу площади, у стены амбара, где было меньше людей. Ей было лет семьдесят, она была глухая на левое ухо и слышала всё, что говорилось справа. Мира знала — от Гаста, который знал всё, — что Марга берёт травы у охотников и перепродаёт в озёрные деревни, где нет своего знахаря, и что молчит она лучше, чем частокол.

— Шерсть? — сказала Марга, не поднимая глаз от веретена.

— Нет.

Мира положила свёрток на прилавок, рядом с мотками. Марга развернула лопух одним пальцем, посмотрела, завернула обратно и накрыла ладонью.

— Керновская, — сказала она.

— Моя.

Старуха подняла глаза. Они были блёклые, почти белые, и очень спокойные.

— Он знает?

— Нет.

Марга смотрела на неё довольно долго. Потом сунула руку под прилавок, вытащила три медяка и положила на лопух.

— Мало, — сказала Мира.

— За твою — много. За то, что я про тебя молчу, — в самый раз. Бери или уходи.

Мира взяла. Медяки были тёплые от старухиной руки.

— И ещё, — сказала она. — Спросить.

— Спрашивай.

— Если у человека… — она подбирала слова, глядя на веретено, — если у человека беда, с которой закон не справляется. Куда он идёт?

Веретено остановилось.

— Какая беда?

— Человек. Который делает плохо и которого нельзя… к которому не подойти.

Марга посмотрела мимо неё, на площадь, потом обратно.

— Ты про Зверя спрашиваешь, — сказала она. Не вопросом.

Мира не ответила. Это и был ответ.

— Эх, девка. — Марга снова взялась за веретено. — Я тебе так скажу. Лет пять назад, когда сборщики Вельда по деревням ходили и брали, что видели, у моей сестры зятя забрали. За недоимку. Он ничего не был должен, но им так захотелось. Держали в подвале, в баронской усадьбе. Сестра к старосте, староста руками разводит. Сестра к наместнику — тогда ещё старый был, — а наместник за три дня пути и никого не принимает. Сестра дома сидит, воет.

Веретено крутилось.

— А потом приехали. Ночью. Пятеро или шестеро, на лошадях. К дому сборщика. Утром сборщик висел на воротах у собственного дома, а зять сестры сидел на крыльце, живой, и говорил, что его отвели за руку и сказали идти домой. Никто не видел лиц. Только один — сосед — видел у одного из них на плече, когда рукав задрался, знак. Круг, и три полосы, как когтями. Вот так.

Марга провела по прилавку тремя пальцами.

— Так и говорили потом: Зверь приходил. Три когтя.

— Где они? — спросила Мира.

— А кто ж знает. Года три их не видно. Одни говорят — повесили всех, когда наместник новый приехал. Другие — ушли за горы, в вольные земли. Третьи — что их и не было, что люди сами придумали, потому что верить во что-то надо.

— А вы как думаете?

Марга пожала плечами.

— Я думаю, зять у сестры живой. Остальное мне без разницы.

Она сунула медяки Мире в ладонь и повернулась к следующему покупателю.

Мясник, у которого Мира брала соль, услышал слово «Зверь» с соседнего лотка и рассмеялся так, что затряслись подбородки.

— Марга тебе про когти рассказывала? Она всем рассказывает. Девочка, я двадцать лет здесь торгую. Были разбойники, были солдаты, были сборщики — эти хуже всех. Зверя не было. Были люди, которые по ночам сводили счёты, а утром говорили: это Зверь. Удобно. Никто не виноват.

— А наместника кто убил? — спросил кто-то из очереди. — Три года назад, Ойлена?

— Люди Вельда убили, а на Зверя свалили. Это все знают.

— Ничего не все.

— Все, кто с головой.

Они заспорили, забыв про неё. Мира отошла с солью и стояла у колодца, глядя на воду.

Трактир «Косой пень» стоял в конце площади, и Мира никогда в него не заходила. Девушкам её вида в трактир заходить было не принято, и Керн узнал бы к вечеру. Но она стояла у колодца и понимала, что времени у неё осталось меньше получаса, а на площади больше никто не расскажет ей ничего, кроме того, что уже рассказали.

Она вошла.

Внутри было темно, кисло и почти пусто — утро. У окна спал человек, положив голову на руки. За стойкой хозяин протирал кружки и посмотрел на неё без интереса. У печи сидел старик с деревянной ногой и медленно ел из миски.

Мира подошла к стойке и положила медяк.

— Ему, — сказала она, кивнув на старика. — Пива.

Хозяин посмотрел на медяк, на неё, на старика. Налил. Она взяла кружку, подошла и поставила перед стариком.

Тот перестал есть.

— С чего бы? — спросил он. Голос был хриплый и не пьяный.

— Вы Мисаил. Вы были в ополчении, когда были беспорядки.

— Был.

— Вы видели Зверя.

Старик посмотрел на пиво, потом на неё. У него были водянистые глаза и очень прямая спина.

— Ты керновская, — сказал он. — Что тебе за дело до Зверя?

— Вы видели?

Он долго молчал. Потом выпил — половину кружки, не отрываясь, — и вытер рот.

— Не видел, — сказал он. — Врать не буду. Но я видел, что после них оставалось. Дважды. Первый раз — сборщика на воротах, в Ольшанке. Второй — наместника Ойлена на дороге. Я был с теми, кто его нашёл.

— Как?

— Стрела. Одна, в горло. Ни грабежа, ни следов. Лошадь стояла рядом и щипала траву. — Он снова выпил. — Понимаешь, девка, что это значит? Это значит, что человек, который стрелял, стоял шагов за шестьдесят, в лесу, и попал в горло всаднику. Один раз. Не два. Не в грудь, не в лошадь. В горло. Таких стрелков я знал за всю жизнь троих, и все они были в королевской охране.

— И где они теперь?

— Кто?

— Те, кто стрелял.

Мисаил хмыкнул.

— Хотят, чтоб ты думала, будто их повесили. Может, и повесили. Наместник новый приехал, дознание было, пятерых каких-то повесили — но это были шпана, конокрады. Настоящих не нашли. Или не искали. — Он подумал. — Я так думаю: ушли. Разошлись. Такие люди не пропадают, они просто перестают быть теми, кем были. Наёмниками, охотниками. Стражниками, может. Ходят среди нас. Кашу едят.

Мира почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Как их найти?

Старик посмотрел на неё внимательно.

— Тебе — никак. Такие сами приходят, если приходят. А тебя они не знают.

Он допил и отодвинул кружку.

— Спроси у наёмников, — сказал он вдруг. — У любых. Они все друг про друга знают — кто откуда, кто с кем ходил. Хотя вряд ли скажут. Своих не сдают.

Она стояла и не могла двинуться.

— Иди, — сказал Мисаил. — Керн тебя ждёт, наверно. И девка… если ты про то думаешь, про что я думаю, — не думай. Такие вещи не заказывают, как гвозди у кузнеца. Они или случаются, или нет.

Она вышла на свет, и он ударил по глазам.

Домой она опоздала на четверть часа.

Керн стоял в дверях кухни и смотрел, как она выкладывает на стол соль, масло, воск. Пересчитал сдачу. Всё сошлось — она заплатила за пиво своим.

— Долго, — сказал он.

— У колодца была очередь. Телега с рыбой перегородила.

Он смотрел на неё. Она смотрела на ключицы.

— Понятно, — сказал он и ушёл.

Она не знала, поверил или нет. С ним никогда нельзя было знать. Он мог поверить и ничего не сказать. Мог не поверить и тоже ничего не сказать — и через неделю она бы узнала об этом по тому, что у Алана в склянке стало на треть меньше.

Ночью она не спала.

Она лежала и раскладывала то, что услышала, по кучкам, как травы. Три когтя. Стрела в горло за шестьдесят шагов. Ушли, разошлись, ходят среди нас. Своих не сдают. Такие сами приходят.

Никаких имён. Никакого места. Никакого «иди туда и постучи». Только истории, которые противоречили друг другу, и ощущение, что если она пойдёт по любой из них, то упрётся в туман.

И ещё одно, о чём она думала не словами.

В лаборатории у Керна, на второй полке слева, стояла книга — не его записи, а печатная, старая, из столицы. «О ядах, их свойствах и мерах». Он не запрещал ей брать её. Он даже заставлял читать — «ты должна знать, чего не трогать». Она знала эту книгу почти наизусть. Мокрица-беляна, тридцать капель настоя — остановка сердца за час. Сизуха, горсть — судороги, при слабом сердце смерть. Ведьмин зуб, сок, если попадёт в кровь…

Она знала дозы. Она ходила в лес и приносила всё это в дом своими руками.

И она знала, почему это не сработает. Керн ничего не ел и не пил из того, что готовила она. Никогда. Он готовил сам, и она пробовала — не он. У него была привычка, о которой не знали ни староста, ни Линда: каждый вечер, перед сном, он выпивал ложку густой чёрной жидкости из склянки, которую держал в своей комнате. Териак, он называл это. «Противоядие от всего, что ты мне можешь принести из леса». Он сказал это ей однажды, улыбаясь, ещё в Сарме, когда ей было пятнадцать и она не поняла, что это предупреждение.

Она лежала и думала об этом — спокойно, как о задаче. Так, как раньше не позволяла себе думать.

Пока только «на всякий случай». Пока только в голове.

Алан вздохнул во сне.

«Такие сами приходят, если приходят», — сказал старик.

Мира лежала и ждала неизвестно кого, и знала, что никто не придёт. Но пока не была готова это признать.