Глава 6. Ядовитая ягода

На Гряду шли два дня.

Керну понадобилась горькая камнеломка — серый лишайник, растущий на голых камнях выше леса, — и Шен, выслушав, назвал цену вдвое больше обычной, и Керн заплатил, не торгуясь. Мира видела, как он отсчитывал монеты. Он никогда не платил столько ни за что, что касалось Алана.

Первый день был обычный: ручей, лес, овраг, знакомые места. Мира шла за Тулином и находила по дороге то, что не было нужно Керну, — и всё равно замечала. К вечеру вышли к подножию Гряды, где лес редел и начинались валуны, поросшие мхом. Ольд выбрал место под скальным козырьком, развёл огонь.

Линда весь день молчала. Это было хуже, чем обычно, — Мира привыкла к её словам, как к дождю, а к тишине не привыкла. Линда шла на левом краю, чуть в стороне, и время от времени Мира чувствовала её взгляд на затылке.

У костра Линда заговорила.

— Мастер Керн, — сказала она, глядя в огонь, ни к кому не обращаясь, — три года подавал в Коллегию зельеваров. В столицу. Три года. Ты знала?

Мира ела кашу.

— Он мне показывал письма. Их ответы. «Ваши изыскания не имеют достаточного обоснования». «Методы вызывают сомнение». Три года они писали ему одно и то же, слово в слово, потому что там сидят старики, которые боятся всего нового. А он здесь. В этой дыре. С этими… — она повела рукой на лес, на камни, на Миру, — с этим материалом.

— Линда, — сказал Ольд негромко.

— Что «Линда»? Я говорю, что думаю. Человек мог бы лечить королей. А он лечит жену старосты от поясницы и тратит лучшие годы на… — она посмотрела на Миру, — на неблагодарную девчонку, которая сидит и жрёт нашу кашу с такой рожей, как будто её кто-то обидел.

Мира положила ложку.

— Он показывал вам письма, — сказала она.

— Показывал.

— А книжки показывал?

Линда прищурилась.

— Какие книжки?

— Записные. Коричневые, в коже. У него их четыре. Он записывает туда, что со мной происходит после каждой пробы. Пульс. Температуру. Сколько дней я не могла встать. Там пять лет. Он вам их не показывал?

Стало тихо. Гаст перестал жевать. Тулин сидел неподвижно, как всегда, но Мира почувствовала, что он слушает.

— Ты бы хотела, — сказала Линда медленно, — чтобы он делал это на ком-то другом? Ты понимаешь, что ты — единственная, кто это выдерживает? Что ты, дура, часть чего-то большого?

— Я понимаю, — сказала Мира. — Он мне объяснял. Он хорошо объясняет.

Она снова взяла ложку и стала есть.

Линда смотрела на неё через костёр. У неё было странное лицо — не злое. Растерянное. Как у человека, который пришёл спорить и увидел, что спорить не с кем.

— Спать, — сказал Шен. — Тулин первый, я второй.

Никто больше ничего не сказал.

Утром поднялись на Гряду. Камнеломка росла на северных склонах валунов, там, где не бывало солнца, и её приходилось соскребать ножом, плоско, чтобы не повредить основание. Работа была долгая и скучная, руки мёрзли, лишайник крошился. Мира сидела на корточках у одного камня, потом переходила к другому. Тулин ходил за ней. Остальные разошлись по склону — Шен и Ольд наверх, смотреть дорогу, Гаст к воде, Линда — куда-то в сторону, в кусты у подножия.

К полудню Мира набрала два мешочка и спустилась к кустам, потому что там был ручей, и ей хотелось пить.

Кусты были сизуха.

Она узнала её ещё сверху — по сизому налёту на листьях, по тому, как ягоды висели гроздьями, тёмно-синие, почти чёрные, с матовой кожицей. Похожи на голубику. Крупнее и слаще. В книге на второй полке про сизуху было написано коротко: «Горсть — судороги, рвота, сердцебиение. При слабом сердце — смерть. Противоядия нет, действие проходит само за сутки».

Мира сорвала гроздь.

Она делала это не в первый раз. Керн проверял на ней сизуху два года назад, в Сарме, — по ягоде, по три, по горсти. Записывал. К концу второй недели она могла съесть горсть и почувствовать только лёгкое головокружение, как от быстрого подъёма по лестнице. Керн тогда был очень доволен. Он написал об этом в Коллегию, и Коллегия ответила, что методы вызывают сомнение.

Ягоды были сладкие, с горьким послевкусием. Она ела их одну за другой, глядя на ручей, и думала о том, что это одна из немногих вещей в мире, которые она может делать, а другие — нет.

Линда вышла из кустов шагов за десять от неё. Остановилась. Посмотрела на её руку, на гроздь, на рот.

— Что жрёшь?

Мира не ответила. Она смотрела на Линду и ела.

— Я спрашиваю, что жрёшь. Прячешь еду? Мало тебе нашей каши?

— Это не еда.

— А что?

Мира пожала плечами и сорвала ещё гроздь.

Она потом много раз возвращалась к этому моменту и пыталась понять, что она делала. Не планировала — точно. Она не думала: «Сейчас Линда съест, и ей будет плохо». Она думала… она вообще не думала. Она стояла, ела сладкие ягоды и смотрела на человека, который месяц называл её собачкой, и ей было хорошо оттого, что она знала что-то, чего не знала Линда. Только это.

Линда подошла к кусту, сорвала гроздь и посмотрела на неё.

— Голубика, — сказала она. — Ты из-за голубики такое лицо делаешь?

— Это не голубика.

— А что?

Мира молчала.

Линда посмотрела на неё — с вызовом, с тем самым выражением, с которым она месяц смотрела на неё через костёр, — и сунула в рот полгрозди. Прожевала.

— Сладкая, — сказала она с удивлением. И съела остальное.

Мира отвернулась и пошла к ручью пить.

Это случилось через полчаса, когда они уже собирались уходить. Линда шла впереди, потом остановилась, потом согнулась. Её вырвало — сразу, сильно, с хрипом. Она упала на колени. Потом на бок.

— Линда! — Гаст кинулся к ней.

Она лежала на камнях и билась — не так, как Алан тогда, не всем телом, — но ноги дёргались, и пальцы скребли по камню, и лицо было серое, в поту.

— Что с ней? — Шен уже был рядом, уже стоял на коленях, держал её за плечи. — Мира. Что с ней?

Мира подошла. Не быстро.

— Сизуха, — сказала она. — Она съела гроздь. Может, две.

Шен посмотрел на неё. Одно мгновение — она потом помнила его всю жизнь. Он не спросил ничего. Он посмотрел, и она поняла, что он всё понял: и что она знала, и что она стояла рядом, и что она ела сама. Он понял это за одно мгновение и отвернулся обратно к Линде.

— Что делать?

— Воды. Много. Чтобы рвало. Потом уголь из костра, растереть, с водой. Потом лежать. Сутки.

— Она умрёт?

— Если сердце хорошее — нет.

— Ольд, воду. Гаст, костёр, уголь. Тулин — держи ей голову.

Они делали то, что она говорила. Мира стояла над ними и говорила, ровным голосом, что делать, как делала бы с чужой раной, с чужим отравлением, в лесу, за деньги. Растереть в порошок. Не меньше горсти. Влить. Ещё воды. Пусть рвёт. Держите на боку. Не давайте заснуть первый час.

Линда пришла в себя к вечеру. Лежала под плащом у костра, серая, с запавшими глазами, и смотрела на Миру. Долго.

— Ты знала, — сказала она наконец. Голос был как наждак.

Мира сидела напротив.

— Я не заставляла тебя есть.

— Ты знала, сука. Ты ела и молчала.

— Я сказала, что это не голубика.

— Ты сказала…

Линда закашлялась и не смогла продолжить. Гаст подсунул ей флягу.

Шен сидел с другой стороны костра и не вмешивался. Он смотрел на огонь. Тулин стоял в темноте, за кругом света, — Мира не видела его, но знала, что он смотрит на неё. Всё это время.

Ей было страшно.

Не Линды. Не Шена. Себя. Она сидела и пробовала это на вкус, как пробовала сизуху: вот я стояла и ела. Вот я видела, как она сорвала. Вот я могла сказать три слова. Вот я не сказала. Это было легко. Легче, чем что-либо за пять лет. Ей не пришлось ни решать, ни делать — просто не мешать.

Так, значит, это делается.

Она искала внутри раскаяние, честно, как ищут ключ в кармане. Не нашла. Нашла холодный камень и на нём — маленькое, злое удовлетворение, которое она не хотела видеть и всё-таки видела.

Обратно шли медленно — Линду вёл Гаст, потом Ольд, потом она сама, шатаясь, отказалась от помощи. К ручью вышли к ночи следующего дня. У липы с дуплом Мира привычно отвела глаза.

У ворот Шен сказал:

— Сумку.

Она отдала. Он посмотрел, вернул.

— Завтра, — сказал он. — К вечеру. В лагерь. Одна.

Он не сказал зачем. Она не спросила.

Дома Керн взвесил лишайник, покачал головой — «мало», — и дал ей чашку. Она выпила. Он считал пульс, а она думала о том, что его пальцы такие же сухие и прохладные, как всегда, и что в ней, оказывается, есть место, куда его пальцы не дотягиваются. Она нашла его сегодня, на Гряде. Оно ей не нравилось. Но оно было её.