Глава 7. Разговор после похода

Она пришла в лагерь на закате, когда солнце уже село за частокол и над пустырём висел красноватый свет. Керну сказала, что Шен требует пересчитать собранное для расчёта. Керн посмотрел на неё, подумал и кивнул. Он не любил, когда её звали без него, но Шен был единственным человеком в посёлке, с которым Керн говорил чуть тише обычного.

У костра сидел Ольд и чистил рыбу. Он кивнул ей на дальний сруб.

Шен сидел на чурбаке у входа и точил нож. Точил медленно, аккуратно, проводя лезвием по камню под одним и тем же углом, и звук был ровный, как дыхание. Рядом стояло ведро с водой. Он вымыл руки перед тем, как взяться за нож, — она заметила мокрые следы на рукавах, закатанных ровно до локтя, ни выше.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы.

Она села на второй чурбак, напротив. Между ними было шага три.

Он точил. Она ждала. За её спиной Ольд шкрябал ножом по чешуе, и где-то у лошадей фыркал Гаст. Линды в лагере не было, — она увидела это сразу, как вошла, — и Тулина тоже.

— Как Линда? — спросила она.

— Ходит. Злая. — Он попробовал лезвие ногтем. — Ушла в посёлок.

К Керну. Мира ничего не сказала.

— Ты знала, — сказал Шен.

Не спросил. Так же, как в первый день сказал «ты Мира».

— Я не думала, что она…

— Думала.

Она замолчала. Он положил нож на колено и посмотрел на неё — впервые за этот разговор. Взгляд был тот же, что всегда: усталый, внимательный, без злости. От этого было хуже.

— Я не спрашиваю, почему, — сказал он. — Я видел, как она с тобой месяц. Я не слепой. Я спрашиваю другое.

Он помолчал.

— Ты знала, что она не умрёт?

Мира подумала.

— У неё хорошее сердце. Она охотница, ходит по лесу целыми днями. Я слышала, как она дышит на подъёме. Я знала, что не умрёт.

— А если бы у неё было плохое?

— Тогда я бы сказала ей не есть.

Он смотрел на неё довольно долго.

— Хорошо, — сказал он. — Я верю.

Она не ожидала этого и не знала, куда деть глаза. Ключицы. Она поймала себя на том, что смотрит ему в ключицы, и заставила себя поднять взгляд выше. Он это заметил — она видела, что заметил, — и ничего не сказал.

— Правило, — сказал Шен. — У меня в отряде не травят своих. Не режут, не крадут, не сдают. Даже если свои — дуры. Даже если свои заслужили. Пока ты ходишь с нами — ты своя. Значит, правило на тебя. Ты поняла?

— Да.

— Ещё раз — и ты с нами не ходишь. Что бы ни говорил Керн, сколько бы ни платил. Я найду другого травника, хуже, но найду.

— Я поняла.

Он кивнул. Снова взял нож, провёл по камню. Она подумала, что разговор закончен, и уже собиралась встать, когда он сказал:

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Давно у Керна?

— Пять лет.

— Родители?

— Умерли. В Ольховце. Лихорадка.

— Он вас взял.

— Да.

— И перевёз сюда год назад.

— Да.

— Из Сармы.

Она посмотрела на него.

— Я знаю, откуда вы. Я спрашивал, когда он нанял нас в первый раз. Я всегда спрашиваю, на кого работаю. — Он провёл лезвием по камню. — В Сарме говорят, что у мастера Керна умерла пациентка. Женщина. От его укрепляющего. Говорят, недоразумение.

Мира сидела очень тихо.

— Я не спрашиваю тебя ни о чём, — сказал Шен. — Я говорю, что знаю. Это разные вещи.

Она чуть не засмеялась — так это было похоже на слова Керна и так непохоже по смыслу. Керн говорил это, чтобы она знала, что у неё нет права оправдываться. Шен говорил это, чтобы она знала, что ей не нужно.

Она сидела и смотрела на него, на его руки, на нож, и понимала, что сейчас спросит. Что другого случая не будет. Что Мисаил сказал «спроси у наёмников», и вот наёмник сидит перед ней и точит нож.

— Можно вопрос?

Он кивнул.

— Вы слышали про отряд Зверя?

Нож не остановился. Она следила за ним специально — и он не остановился, ни на мгновение, тот же угол, тот же звук. Лицо тоже не изменилось.

— Слышал, — сказал Шен. — Все слышали. Это сказка для трактира.

— Мисаил из ополчения говорит, что видел наместника Ойлена. Стрела в горло за шестьдесят шагов.

— Мисаил из ополчения пьёт с утра.

— Марга с рынка говорит, что у одного из них на плече был знак. Три когтя.

— Марга с рынка глухая.

— Вы наёмник. Вы знаете других наёмников. Мисаил говорит, что они разошлись и ходят среди…

— Мира.

Она замолчала.

— Я хожу по этим краям семь лет. Я знаю много людей. Я не знаю никого, кто носил бы на плече когти, и никого, кто убивал бы наместников. Если бы знал — не сказал бы тебе. Но я не знаю.

Он говорил ровно. Спокойно. Очень убедительно. Она смотрела ему в лицо и не находила там ничего — ни лжи, ни правды, только усталость. И всё-таки что-то в ней, то самое, что находило серебрянку под корнем по одной тени, что-то маленькое и упрямое, не поверило до конца. Не потому, что он выдал себя. Потому, что он ответил слишком хорошо. Так отвечают на вопрос, который уже задавали.

Она не стала настаивать. Она знала, когда перестать.

— Зачем тебе Зверь? — спросил он вдруг.

Она открыла рот и закрыла.

— Не отвечай, — сказал он. — Я не спрашиваю. Я слышал, что ты спрашиваешь на рынке. Гаст слышал. Гаст слышит всё, что говорится в этом посёлке. Марга, Мисаил, мясник. Ты ищешь того, кто убирает людей, с которыми не справляется закон.

Она не ответила. Он и не ждал.

— Таких людей нет, — сказал он. — Есть люди, которые думают, что они такие. Потом они ошибаются, и оказывается, что закон был прав, а они — нет. И тогда они либо становятся тем, от чего защищали, либо перестают быть. Обычно первое.

— А если закона нет? — спросила Мира тихо. — Если он не доезжает?

Шен долго не отвечал. Нож шёл по камню.

— Тогда плохо, — сказал он.

Он отложил нож, встал, ушёл в сруб и вернулся с чем-то в кулаке. Протянул ей. Она не сразу подставила ладонь.

Монеты. Четыре серебряных.

— Что это?

— Твоя доля. За Гряду. Керн платит за сопровождение, но травник в дальнем походе получает долю от отряда. Так заведено.

— Керн…

— Керн об этом не знает. Это не его деньги, это мои. Я плачу своим.

Она смотрела на серебро. За пять лет у неё не было ни одной монеты, которая была бы её. Медяки от Марги — те были краденые, и это она знала. Эти были другие.

— Зачем? — спросила она.

— Я сказал. Так заведено.

— Нет. Зачем вы… — она не могла найти слово. — Вы не вмешиваетесь. Я видела. Вы никогда не вмешиваетесь. Вы поправляете Линду, когда она нарушает порядок, и всё. Вы не спрашиваете. Так зачем это?

Шен смотрел на неё. Что-то в его лице сдвинулось — очень немного, как тень от облака.

— Потому что ты в моём отряде, — сказал он. — Пока ты ходишь с нами. Это не вмешательство. Это порядок.

Она сжала монеты в кулаке. Они были холодные и очень тяжёлые.

— Иди, — сказал он. — Керн ждёт.

Она встала. У выхода из лагеря она обернулась. Он снова точил нож, глядя вниз, и красный свет лежал на его рыжих волосах, и он казался просто усталым человеком, у которого много работы и мало слов.

Она шла домой в темноте, и в кулаке у неё было четыре серебряных, и она не знала, куда их деть, потому что Керн находил всё. Она положила их в дупло на следующий день — рядом с серебрянкой, под труху. Мышь и её зерно.

Но в ту ночь она лежала и думала не о деньгах.

Она думала о том, что впервые за пять лет сидела напротив человека и не следила за его руками. Не ждала. Он смотрел на неё — и это было просто. Как стоять у стены, которая не упадёт. Ей не нужно было ничего давать взамен и не нужно было ничего прятать; он всё уже знал и не сделал с этим ничего. Это было так странно, что она не могла подобрать слова, и наконец подобрала самое простое.

Опора.

Она подумала это и испугалась, потому что знала: всё, на что она опиралась, у неё забирали.