Глава 9. Тупик

Староста Гуртам принял её на крыльце. Не пригласил внутрь — стоял в дверях, толстый, в добром шерстяном кафтане, и смотрел на неё сверху вниз с выражением человека, которого оторвали от обеда.

— Ты керновская, — сказал он. — Что случилось? Мастер заболел?

— Нет. Я хотела поговорить. Про него.

Гуртам поднял брови.

— Про мастера?

— Да.

Она подготовила слова. Всю дорогу от дома до площади подбирала — короткие, простые, такие, которым можно поверить. Про Алана. Про склянку. Про пробы. Она собиралась сказать их и посмотреть, что будет.

— Он… — начала она.

— Постой, — сказал Гуртам. — Я знаю, кто ты. Ко мне заходила Линда из отряда Шена. Три дня назад. Плакала. Рассказывала, как ты в лесу подсунула ей ягоды. — Он сложил руки на животе. — Я мастеру Керну сказал: пусть девчонка не ходит по посёлку одна. Он ответил, что ты не опасна, что это горе, что у тебя после родителей… — он покрутил пальцем у виска, — бывает. Я ему верю. Он моего Йохана из горячки вытащил, когда все уже попа звали.

Мира стояла.

— Так что ты хотела сказать? — спросил староста. — Про мастера?

Она смотрела на его сложенные на животе руки — розовые, чистые, с обручальным кольцом, врезавшимся в палец, — и понимала, что слова, которые она подготовила, бесполезны. Не потому, что они плохие. Потому, что здесь их не услышат. Здесь уже всё сказано и решено: есть мастер Керн, который лечит, и есть его сумасшедшая приёмная девчонка, которая травит людей. Она могла бы говорить час. Получилось бы то же самое.

— Ничего, — сказала она. — Извините.

— Иди домой, — сказал Гуртам почти ласково. — И скажи мастеру, чтоб зашёл — у жены снова поясница.

Обоз шёл через Многоцвет раз в две недели — три телеги, озёрная рыба туда, соль и железо обратно. Хозяин обоза, тощий человек с чёрными зубами, слушал её, не переставая перебирать упряжь.

— До Сармы? Двое? Одна больная? — Он сплюнул. — Двадцать серебром. Вперёд.

— У меня четыре.

— Значит, до ближайшей канавы. — Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты чья? Керновская? Нет, девка, я с мастером ссориться не буду, он мне зубы лечит. Иди.

Она ушла.

Она перебирала это по дороге домой — спокойно, как перебирают корни в мешке, откладывая гнилые.

Староста — нет. Обоз — нет. Уйти пешком — нет: Алан не пройдёт и версты, а через пять дней лягут оба. Уйти одной — нет, по той же причине. Написать куда-то — куда? В столицу? Кому? Она не знала ни одного имени, кроме Коллегии зельеваров, а Коллегия три года отвечала Керну одно и то же и точно не станет отвечать ей.

Оставался яд. Она думала о нём честно, до конца, как думала обо всём последние дни.

Керн ест то, что готовит сам. Пьёт то, что наливает сам. Каждый вечер — ложка териака, и Мира не знала, что в нём, но знала, что он делал это пять лет, и она никогда не видела, чтобы его тошнило от чего-то из леса. Можно было положить мокрицу-беляну ему в чайник — но чайник кипятит он и заваривает он, и открывает жестянку с чаем он, и если жестянка окажется не так повёрнута, он заметит, потому что замечает всё. Можно было натереть соком ведьминого зуба ручку двери — но у него нет царапин, он ухаживает за руками лучше, чем она за Аланом. Можно было ждать случая. Случая не было пять лет.

Он был зельевар. Пусть неудавшийся, пусть Коллегия писала ему «методы вызывают сомнение», — но он знал яды лучше неё, потому что это он её учил. Пытаться отравить его было как пытаться обыграть в карты человека, который придумал игру.

Оставалось одно.

Она додумала это до конца уже дома, сидя на своей кровати и глядя на спящего Алана. Слово было простое. Она примерила его — как примеряют чужую одежду, — и оно не подошло, и она всё равно его надела.

Убить.

Не ядом. Руками. Или тем, что можно взять в руки.

Она не была сильной — не так, как Линда или Тулин. Но она знала своё тело: после пяти лет проб она поднимала мешок с корнями, который Гаст поднимал с трудом. Она не уставала на подъёме, когда Ольд останавливался дышать. Порезы заживали за день. Она не знала, что ещё Керн с ней сделал, — но она знала, что она не такая, как другие девчонки её лет. Он сам ей это говорил. Он этим гордился.

Нож у неё был. Кухонный, и ещё тот, для трав. Но она думала о ноже и видела: вот она подходит к нему, вот он поворачивается — он всегда чувствовал, когда она входила, — вот смотрит на неё своими спокойными глазами. И она стоит с ножом. И не может.

Не потому, что жалко. Потому, что смотрит.

Нужно было что-то, что не требует подходить.

В лагере у Шена, в дальнем срубе, у левой стены, стояла стойка с оружием. Она видела её один раз, когда заносила туда сумки после болота: два лука, копья, топоры, и на нижней полке — арбалет. Тяжёлый, с воротом, охотничий, на кабана. Гаст сказал тогда, что из него не стреляют — «Тулин с луком быстрее», — и он стоит просто так, с прошлого хозяина.

Она думала об арбалете, лёжа в темноте.

Каждый седьмой день Керн ходил к старосте — лечить жену. Уходил после полудня, возвращался в сумерках. Дорога от дома старосты к их дому шла краем оврага, за амбарами, где никто не жил, — сто шагов вдоль обрыва, потом поворот, потом улица. Он ходил один. Он не боялся — кого ему бояться в посёлке, где он всех лечит.

Она никогда не стреляла из арбалета. Она видела, как заряжают: упереть ногой, крутить ворот, положить болт. Целиться. Она думала, что за десять шагов не промахнётся. Она не знала этого, но думала.

А потом — Алан, вещи, лаборатория с записями, ночь. Обоз через шесть дней. Двадцать серебром. У неё четыре и три медяка.

План был плохой. Она видела, что он плохой, — дырявый, как решето, с десятком мест, где всё могло сорваться. Керн мог пойти другой дорогой. Арбалет мог не выстрелить. Она могла промахнуться. Кто-то мог увидеть. Даже если бы всё получилось — что дальше? Обоз через шесть дней. Шесть дней в посёлке, где староста лечился у убитого. Шесть дней с Аланом, которому нужны капли, а капли — в лаборатории, где всё подписано почерком, который она умела читать, но не умела понимать.

Она видела всё это и не могла остановиться. Как не может остановиться человек, который долго шёл по коридору и упёрся в стену: он не думает, что делать, — он бьёт в стену, потому что больше ничего не осталось.

Она искала Зверя. Того, кто приходит, когда закон не доезжает. Три когтя. Стрела в горло. Сказка для трактира, сказал Шен. Он был прав. Никто не пришёл.

Если никто не приходит — значит, надо самой.

Она лежала и слушала, как дышит Алан после капель — ровно, спокойно, слишком спокойно, — и не чувствовала ничего, кроме той лёгкости, которая появилась после ночи с кашлем. Не страха, не решимости, не злости. Просто пустоты, в которой уже было решено.

Через два дня седьмой день.