Глава 10. Утро решения

Она проснулась без кошмара — впервые за много недель. Просто открыла глаза, и было утро, серое и тихое, и сердце шло ровно, будто ничего не собиралось происходить.

Внутри было холодно и ясно. Она лежала и проверяла это — так проверяют лёд, прежде чем ступить, — и лёд держал.

Седьмой день.

Она встала, оделась. Всё то же: серое, коричневое. Достала из-под кровати холщовую сумку для леса и стала складывать в неё вещи — не травяные мешочки, а другое. Рубаху Алана. Его шерстяные носки. Свою вторую кофту. Бинты. Мешочек с серебрянкой, сушёной, той, что от кашля. Огниво. Нож для трав. Она делала это тихо и быстро, стоя спиной к кровати брата, и не заметила, когда он проснулся.

— Что ты делаешь?

Она не вздрогнула. Лёд держал.

— Собираюсь.

— В лес?

— Да.

— Это не лесная сумка. Ты положила мои носки.

Она замолчала с носками в руке. Потом положила их в сумку.

— Мира.

Она повернулась. Алан сидел на кровати — бледный после ночи, с растрёпанными волосами, — и смотрел на неё так, как смотрел вчера и позавчера, и ещё месяц назад, когда она принесла шишку. Внимательно. Слишком.

— Что ты задумала?

— Ничего.

— Ты врёшь. Ты никогда не умела. У тебя лицо становится как… — он поискал, — как у него. Ровное. У тебя сейчас такое.

Это попало. Она почувствовала, как попало — в то место, где лёд был тоньше. Но не треснуло.

— Я иду в лагерь к Шену. Нужно приготовить сумки к следующему походу. Потом вернусь.

— С моими носками.

— Алан.

— Нет. — Он спустил ноги с кровати. Ему пришлось держаться за столик. — Нет, ты скажи. Ты идёшь что-то делать. Я вижу. Ты уже неделю такая, с той ночи. Ты не разговариваешь, ты не смотришь на меня, ты собираешь вещи. Что ты собираешься делать?

Она молчала.

— Это про него? Про Керна?

— Не надо.

— Ты хочешь его… — он не договорил. Не смог. Он смотрел на неё, и она видела, как он это понимает — не разумом, он давно понял разумом, — а до конца, до дна, так, что становится страшно.

— Мира, не надо. Пожалуйста.

— Я ничего не…

— Не надо ничего страшного. Слышишь? Ничего такого, после чего нельзя обратно. Мы справимся. Я потерплю. Я буду терпеть сколько надо. Я не буду просить капли, я буду… я могу без них, ты видела, я одну ночь смог, смогу и две…

— Ты не смог, — сказала она.

Он замолчал.

— Ты не смог, Алан. Ты всю ночь говорил «ничего», а я держала тебя за голову, чтобы ты не разбил её о стену. Не говори мне, что ты потерпишь. Не говори мне, что ты можешь без. Ты не можешь. Он сделал так, что ты не можешь. Это не твоя вина. Но не говори.

Она сказала это тихо, но он отступил на шаг, как от удара, и сел на кровать.

— Тогда я не хочу, — сказал он.

— Что?

— Чтобы ты. Ради меня. Я не хочу, чтоб ты что-то сделала ради меня и потом… — Он поднял на неё глаза, и они были мокрые. — Я не хочу быть тем, из-за чего ты станешь такой, как он. Пусть лучше капли. Пусть лучше я.

Она стояла с сумкой в руках и смотрела на брата.

Она думала когда-то, что он не понимает. Что ему четырнадцать, что он читает свой травник, спит после капель и не видит, что вокруг. Она ошибалась. Он видел всё. Он просто не мог ничего сделать, и знал это, и потому молчал — как молчала она пять лет, — и это молчание было не глупостью, а той же самой выносливостью, только без проб. Он был её брат. Он был такой же.

И он был прав. Она это знала. Если она пойдёт и сделает то, что собирается, — что-то в ней не вернётся. Она видела это в себе после Гряды, маленькое и злое, и оно с тех пор росло. Если она сделает то, что собирается, оно займёт всё место.

Но если она не пойдёт…

Она думала это долю секунды — и лёд треснул. Не сломался. Только треснул, тонко, с тем звуком, который слышат, когда наступают. И она поняла с абсолютной ясностью: если она сейчас сядет рядом с ним, если поговорит ещё минуту, если позволит себе подумать «а вдруг», — она не сдвинется. Никогда. Она будет сидеть здесь до тех пор, пока он не перестанет спускаться на кухню, а потом вставать, а потом дышать. И каждый день это будет норма.

Нельзя было останавливаться. Она знала это про себя так же точно, как про серебрянку: если остановится — не пойдёт снова.

— Всё будет хорошо, — сказала она.

— Мира…

— Я обещаю. Всё будет хорошо. Я вернусь к вечеру. Ты поешь — на кухне хлеб и сыр, я поставила на верхнюю полку. Керн уйдёт к старосте после полудня. Не спускайся, пока он дома. Отдыхай.

— Ты не слышишь меня.

— Слышу.

Она подошла и обняла его. Он был тонкий, горячий и сжал её так, как не сжимал с детства — обеими руками, до боли, зарывшись лицом в её плечо.

— Не делай ничего страшного, — сказал он в кофту.

— Всё будет хорошо, — повторила она.

Она держала его, пока он не разжал руки. Потом отстранила, поцеловала в лоб — горячий, с испариной, — взяла сумку и вышла, не оборачиваясь, потому что если бы обернулась, увидела бы его лицо, и лёд не выдержал бы.

На лестнице она наступила на седьмую ступеньку, в середину. Ступенька скрипнула. Ей было всё равно.

Керн сидел на кухне и пил чай. Он поднял глаза, увидел сумку, и что-то в его лице шевельнулось — интерес.

— В лагерь? Сегодня без похода.

— Шен просил разобрать сумки для следующего. Прошлый раз мешочки отсырели.

— Понятно. — Он отпил. — Вернёшься к вечерней пробе.

— Да.

— Мира.

Она остановилась в дверях, не оборачиваясь.

— Ты сегодня какая-то другая. Спокойная. Мне это нравится. Это значит, что ты начала понимать.

Она вышла.

На улице было холодно — по-настоящему холодно, впервые за осень, — и на лужах у колодца лежала тонкая корка льда. Небо было низкое, серое, без ветра. Она шла к западной стене мимо домов, где люди топили печи и пахло дымом и хлебом, и никто не смотрел на неё, потому что смотреть на керновскую девчонку было незачем.

Она думала о том, что ей нужно не забыть: ворот крутить до щелчка. Болт ложится в паз. Целиться ниже, чем кажется, — Гаст говорил, что арбалет бьёт выше. Десять шагов. Овраг. Сумерки.

Она думала об этом ровно и по порядку, как о списке трав. Так было легче.

Она не думала об Алане. Она несла его носки в сумке и не думала о нём — это было единственное, чего она себе не могла позволить. Она вырезала его из головы, как вырезают гнилое из корня, аккуратно, до чистого, и шла дальше.

Это было самое страшное из того, что она сделала за этот день. Она поняла это только много позже.